Четверг, 23.09.2021, 23:01

Мой сайт

Каталог статей

Главная » Статьи » ПРОЗА

Галина ЛОБОДИНА. "Рать соборная"(3)

                                                                 

                                                 РАТЬ СОБОРНАЯ (продолжение)

                                                               

Начало:  http://sarkelnovi.do.am/publ/proza/galina_lobodina_quot_rat_sobornaja_quot/2-1-0-37

http://sarkelnovi.do.am/publ/proza/galina_lobodina_rat_sobornaja/2-1-0-567

3.

Золотым, царской чеканки червонцем падает за излучи­ну солнце. Горячим заревом хлюпает по левобережным за­водям, затем густою синью и непролазью теней чеканит лес на крутом обмыске. Тишь по Обдонью и благодать: гуляет, подпоясавшись жарким, расшитым дивоцветьем кушаком по земле июнь — червень-месяц — проворный и щедрый ратник пролетья.

В такую пору любо казакам в Мариинке. В степи зверя, а в Дону рыбы обильно, а значит, в куренях — вольно и сытно. Давеча на зорьке ходили Черкашины Доном за ост­ров, доставили — челны доверху — рыбы... Пластайте, казачки, жирных белужин-белобрюх, ублажайте служивых запашным казацким варевом, да памятуйте: казак Мариин­ский во главе со своим атаманом Федькой Черкашиным лю­тый ворог разве что иноверцу.

... Катится за обмысок червонного золота солнце. Кута­ет золотистым кафтаном вечернее небо и, не достав рука­вами высокого белого облачка и бледного серпика месяца, робко выглянувшего над хмурым крепостным валом, увен­чанным зубчатым частоколом, опускает их у самого берега в воду и, сронив золотую бахрому на самое донышко До­на, прячет её в песок.

-Ох!

 Ах! — тревожит тишину камышовой заводи выплеск широких, в рассученных перьях крыльев белой, как обла­ко в небе, цапли.

 X - ох!

 X — ах! — ответствует выплеску эхо и пугливая пти­ца стремительной татарской стрелою взмывает над плесом и прячется за каемкой золотого руна заката.

И снова тихо над Доном, покойно.

Матвейка и Прокоп Черкашины, Данила Фролов и Лукь­ян Ефремов, молодые казаки-полетки сторожат в ночной степи табун.

Почти сотня голов казачьих коней со всего Мариинско­го городка рассыпалась по пологому распадку, сбегающе­му косою к Дону, и казаки зорко следили за тем, чтобы ры­жий Арап, разбойный Черкашенский конь, ставший в табу­не верховодом, не сманил лошадей в прибрежное густоле­сье, где «носом уткнёшься в татарина и то не спознаешь», — такая сейчас темень.

— Ф-ють! Фью! — пронизало степь посвистом нагай­ки. — Я тебе, сатана! Стреножу, ей-Богу, стреножу, не па­сись на юру...

Голос у Матвея Черкашина низкий, с переборами басови­тых звуков, и когда он бранится, голос этот стелется над са­мой степью и, кажется, опадает вместе с туманом в самую глубь распадка.

  •  ... На заре то было, на зорюшке,

На заре то было на утренней, —

неожиданно и смело затягивает Данила Фролов свою лю­бимую.

  •  На восходе было солнца красного, —

вплетает в песню нить бархатистого «ефремовского подголос- ника» знатный в Мариинке песенник Лукьян Ефремов.

И ладно, словно сговорившись, разбавляют хор низкий Матвейкин и звонкий Прокопкин голос:

  •  Не буйны ветры подымалися,

Не синее море всколыхалося,

Не фузеюшка в поле прогрянула,

Не люта змея в поле просвистнула.

Просвистнула пулечка свинчатая;

Она падала, пулька, не на землю,

Не на землю пуля и не на воду...

Запрестольными тихими лампадками засветились в вы­шине звёзды, внимали казачьей поминальной песне, испол­ненной вековечной казачьей печали о вольной доле, пере­данной родовою памятью, колыбельными от веку и до ве­ку напевами, прологом которой стояла смерть...

 

Она падала, пуля, в казачий круг,

На урочную-то на головушку,

Что на первого есаулушку;

Попадала пулечка промеж бровей,

Промеж бровей, промеж ясных очей;

Упал младенец на черну гриву...

Затих, запутавшись в лошадиных челках и гривах, древ­ний казачий плач, замер, стаившись в высоких травах, про­лился слезами-росою на теплую, нагретую полуденным солнцем землю... Притих и табун в распадке, и только ед­ва слышимый глухой стук копыт и фырканье изредка до­носятся вместе с пряным дуновением степного ветерка к полночным стражам.

 Казаки бить крымцев сбираются. — Матвей Черка- шин колупает рукоятью плетки землю и ещё тише и буд­нишнее добавляет: — Ия нонче на крымца пойду...

 А атаман дозволит? — звенит Лукьян Ефремов.

 А что? — вспыхнули видные даже под скупым лун­ным светом тёмные Матвейкины глаза. — Под Царьградом турка воевал, кубыть и крымчаков сумею.

 Дак и я про то, — перестал лезть на рожон Лукьян, при­кидывая, как бы и самому сподобиться попасть в «войску».

 А супружница молодая? — Прокопка, заранее сдви­нувшись с кошмы, где сидел плечом к плечу с Матвейкой- зальяном [1], лукаво прижмурил один глаз: — Катерина на красу бедовая, как бы москвитянину — вору, а их нынче нечистый по Дону носит, на глаза не попалась. А то станет­ся, как у нашего деда. Кубыть, ты...

 Ой, полосну, Прокопка, крест святой полосну по спи­не, ежели язык не прикусишь, — Матвей на Прокопку сер­дится понарошку, потому как знает: Прокопка-сирота — ему, Матвейке, не только кровный, хоть и двоюродный брат — Прокопка за него пойдёт, коль спонадобится, и под саблю вострую, и под пулю быструю, себя не жалеючи.

 Ежели на крымца пой дуть казаки наши, — степенно про­должает начатый разговор Данила Фролов, — то соберуть не только мариинских, покличуть, думаю, и верховских. И низов- ских. Чтоб ловчее и сподручнее было сечь басурмана. Думаю, что и нам найдётся дело. Струги-то у нас справные.

 Слыхал я, — Матвейка перешёл на шепот, словно та­ясь от единого, видимого глазу ратоборца с двурогими ви­лами, ревниво следящего сквозь мутное лунное покрыва­ло с небес, — слыхал, что казаки дюже на азовцев сердиты. И думку такую придумали: крепость брать. Не в енто, так в пребудущее лето аккурат.

 Бреши, алахарь, да не забрехивайся! — Прокопка аж подскочил на кошме.

 Кобели в Мариинке брешуть, — скосоротился в от­вет Матвей.

 А царь? — зашипел Прокопка змием и даже вроде как раздулся от волнения. — Когда из Московии купцы приез­жали в прошлом годе, дак гутарили не шутейно: царь-де с турками ажник первейший зальян, хлебом-солью им кла­няется, подарками привечает...

 То-то и оно. Но в Дону глубоко, а до Москвы далеко. Казаки, ежели что замыслили, так им и царь не управа. А ко­ли на то пошло: ежели помилуеть нас Бог, то и царь пожа- луеть. Так-то вот!

 Слыхал я ишшо, — словно не слыша Матвейкиных слов, продолжает Прокоп, — что сторожат Азов турки днём и ночью, и что крепость ту строили со всякими хитрован- ствами заморские майстры[2],и что не взять её никому, да­же казакам, потому как дюже тверда фортеция, ажник орё- шек гишпанский.

 Гишпанский! — хохотнул смешливый Данила Фро­лов, швыркая курносым носом. — Где ты видел, толстопят, али слышал про орех гишпанский? Орех он завсегда про­зывается азовской [3]. Да будя вам, — Матвей поскреб в потылице и вздох­нул. — Куснем и мы того ореха, не дарма он азовский и есть. Кабы зубы не сломать, — Лукьян Ефремов, по-стари­ковски рассудительный, с таким же приглядным умом, что и его подголосник, и на этот раз не сплоховал: — А то бу­дет казак битым, как цыганко-вор, на московской ярмарке пойманный: и справа и слева, и спереду и сзаду ... Сердце царево в руке Божьей, — гутарит моя Катери­на. — И хучь она и баба, но слово молвит верное. — Не мо­жет царь казаков в сём деле оставить: и он, и мы за державу слезьми исходим, за веру православную животы кладём. Эх, Катерина!!! — сонно зевнул Данила Фролов и по­тянул на себя кошму. — Эх, казачка...

Катерина-краса снилась не одному Даниле. Заглядыва­лись на Катерину, дивовались на чужедальние, нездешне­синие глаза казаки, казачки, а пуще их — ясырки-пленницы: где ж это видано, чтобы в глазах плескалось небо, да такое ласковое и чистое, какое бывает лишь в майский про- весень, да и то разве что по изволению Божью, а нежно-бе­лое, как лепестки дурман-цветка, и тонкое, словно с запре­стольного лика списанное Катеринино личико не смуглело от палящего солнца и разбойного ветра ни разу!?

Колдовскими, заговорными чарами веяло от гибкой Кате­рининой стати: так высоко и гордо носили красивую голову, так и не иначе, могли бессловесно, единым взмахом ресниц повелевать грозными атаманами-донцами, не страшившими­ся ни огня, ни меча, разве вольные дщери из древних княжь­их родов, которых случалось видывать казакам в походах.

Но не писаный лик и гордая стать Петровой «единач- ки»[4], баловницы-игруньи и «ворожеи» заставляли забывать при встрече с нею всё на свете, — Катерина Слобода таила под ресницами ли, в кротком ли изломе невинных губ та­кую глубинную, непостижимую тайну, такую непонятную, вроде даже стыдливую робость, что чудилось: своей гибель­но-редкостной красы боится и она сама, тяготится ею, соз­навая не сердцем, не умом, а прадавней славянской сове­стью и родовою памятью, что богоданное совершенство — тяжкое бремя, горькие вериги, выпавшие на долю смерт­ным её Крестом.

И так чудна, так нежданна и загадочна была эта кроткая стыдливость и даже виноватость на этом милостью Божию отмеченном лице, так не вязалось всё это с «княжьей» по­ступью и гибко-тонким, что талинка на ветру, высоким де­вичьим станом, что всякий: и стар и млад, — зачарованно и ошеломлённо, как и бывает в соприкосновении с чудом,

оглядывался: с каких дальних, неземных краев пахнуло та­инством, о чём оно ведает и отчего от него так тревожно и сладостно изморенной душе?

Такой была Катерина — дочь казака-запорожца Петра Слободы.

... Вдовий, в боях покалеченный казак прибился к Мари- инке-городку с пяточек весен назад. Пришёл казак не один. На крупе навьюченной старой коняги сидела с суремными звероватыми глазами чёрная лицом и волосом молчаливая и испуганная не то ясырка, не то цыганка, — («чернавка» — шепотнули бабы), — с девчухой- подростком.

— Катерина, дочерь, — коротко бросил Петро Слобо­да. — Без матери, но с нянькой.

Кто и откуда они были, зачем прибились на Дикое по­ле, — побратимы не спрашивали: пришёл «из полону да по­селился на Дону», — таков у казачества сказ — воля, мол, вольная: живи, православный, средь нас, коль любится- глянется.

Слобода, его дочь Катерина и не то нянька, не то жена; не то ясырка, не то цыганка, имени которой никто как-то и не запомнил, а «Чернавка» приросло намертво, — в Ма­риинском казачьем городке прижились. Чернавка домов­ничала в курене, а Катерина скоро и незаметно переняла песни мариинских девок и так же ладно и весело входила, дразня красою, в девичий свой срок, как и водила с затей­ницами хороводы.

До тех пор, пока сын мариинского атамана — Матвей­ка Черкашин не отбил своей женитьбой охоту у многих ходить за Катериной по пятам, но не отбил, не вышиб не­избывных мучительных снов о песнопевице-казачке с та-

кими дивными глазами, что в них, казалось, плескался не­бесный пречистый свет, маня души Божественным сво­им зовом.

 

[1] Зальян — друг.

[2] Майстры — мастера.

[3] Азовский орех — грецкий орех.

[4] Единачка — единственная дочь.

Категория: ПРОЗА | Добавил: Zenit15 (03.01.2021)
Просмотров: 261 | Теги: Галина Лободина, Рать соборная | Рейтинг: 4.8/6
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа

Категории раздела
СТИХИ [271]
стихи, поэмы
ПРОЗА [188]
рассказы, миниатюры, повести с продолжением
Публицистика [99]
насущные вопросы, имеющие решающее значение в направлении текущей жизни;
Поиск
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 197
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0