Суббота, 27.07.2024, 10:20

Мой сайт

Главная » 2016 » Ноябрь » 15 » С. Алексеев..Сокровища Валькирии. Книга 1 (Цимлянск 1949-1958)
12:10
С. Алексеев..Сокровища Валькирии. Книга 1 (Цимлянск 1949-1958)

(продолжение, стра.65 - 75)

11

Все десять дней шел дождь – почти беспрерывно, чуть стихая по утрам и вечерам, из крупного летнего превращаясь в нудный, осенний, и наоборот. Изредка в короткие перерывы показывалось неяркое солнце, но от его лучей насквозь промокшая земля казалась совсем уж запущенной, раскисшей и холодно-неуютной. И всякий раз чудилось: ну, наконец-то наплакалось вволю небо, теперь утрет слезы и засияет. Да ничего подобного: тучи за Уральским хребтом приостанавливались лишь для того, чтобы подтянуть строй, скопить силы и вывалиться оттуда новой ратью.

А накануне отъезда, днем, погода разъяснилась, разгулялась и простояла солнечной до самого заката. Земля подсохла, подрумянилась, ненасытная морена впитала в себя все лужи на проселке, и создалось полное впечатление, что будто и не было этих десяти слезливых дней.

Вместе с воссиявшим солнцем исчез с пасеки и Варга. Русинов последний раз видел его издалека: дядя Коля не спеша прогуливался по берегу возле бани. Как только он начал вставать и ходить без палочки, Русинов несколько раз пытался прорваться к нему или хотя бы оказаться на его пути, однако бдительный Петр Григорьевич все время был начеку и либо оказывался рядом с Варгой, либо между ним и Русиновым. И находил причину, чтобы не подпустить к странному «пермяку». Тут же, заметив, что Ольга и пчеловод одновременно находятся в избе, Русинов выбрал момент и пошел к бане. Нигде поблизости Варги не оказалось, и он открыл дверь в «палату»: постель на полке была убрана, а от каменки несло сильным жаром – через часок можно и париться…

– Где же больной? – как бы между прочим спросил Русинов, вернувшись в избу.

– А выздоровел! – весело сказал пчеловод. – Выздоровел и домой пошел.

После лазерных «летающих тарелок» всякое слово Петра Григорьевича следовало делить на «шестнадцать» и тем более не верить в его чудеса.

– Что-то я не заметил, – проронил Русинов. – Что же он, на ночь глядя…

– Ему по ночам ходить удобней, видит лучше, – объяснил Петр Григорьевич. – Теперь уж, поди, далеко…

Варга мог уйти лишь за речку или, обогнув пасеку, стороной, на дорогу. И вряд ли предупредительный и сердобольный пчеловод отпустил бы его одного. Значит, кто-то невидимый подошел из-за реки и увел.

– Баня освободилась, так собирайся, париться будем! – заявил счастливый и возбужденный пчеловод. Он не спускал глаз с неба и поджидал, когда просохнет взлетно-посадочная полоса…

Житье на пасеке началось и закончилось баней, богатым столом, медовухой и песнями Петра Григорьевича. Пришельцы где-то в горах этой ночью отдыхали: в небе не появилось ни одной «тарелки»…

Выехали ранним солнечным утром. Этот бард, шутник, философ и конспиратор простился без всяких напутственных слов – подал банку с медом – гостинец гадьинскому участковому, подсадил Ольгу в кабину и помахал рукой.

– Скажи там, мед вербный, – наказал он. – Пусть не жалеют, едят. Он долго не хранится. А я еще пришлю!

И заспешил к дельтаплану, с утра вытащенному на взлетную полосу.

Пока ехали по склону вниз, было терпимо, хотя прямо по колеям струились бьющие из земли родники да откуда-то взялись ручьи, пересекавшие дорогу в некоторых местах. Когда же Русинов вырулил на широкий лесовозный проселок и через несколько километров остановился перед бушующим потоком, стало тоскливо. Под дорожным полотном лежала водопропускная труба, однако напор был настолько мощный, что хлестало через плиты, уложенные по колеям.

– Это еще не страшно, – успокоила Ольга. – Вот за Кикусом поплаваем. Там в одном месте может и дорогу размыть.

Русинов включил пониженную передачу и, буравя воду, как лодка, переехал поток. И еще раз добрым и недобрым словом вспомнил Ивана Сергеевича: хорошо, что взял его машину!

И плохо, что за десять дней ожидания он не то что не приехал, но даже и весточки не послал. Русинов за это время трижды ездил в Ныроб на почту (но как будто за свежим хлебом) – ни телеграммы, ни письма. Условились, что писать он будет от имени бывшей жены… Вторая посланная Ивану Сергеевичу телеграмма была короткой: «Обеспокоен молчанием. Как здоровье Алеши. Есть змеиный яд. Саша». Если первая телеграмма не дошла по какой-нибудь причине либо Иван Сергеевич не приехал за ней на дачу к бывшей жене, то, получив вторую, Алеша сам должен был отвезти ее в Подольск и в случае каких-то неожиданностей ответить отцу заранее условленной телеграммой.

Тут же – полное молчание! И это больше всего омрачало и дорогу, и весь предстоящий поиск Кошгары, на которую Русинов возлагал свою очередную надежду.

От одного упоминания этого названия уже было «горячо». Так горячо не было, даже когда он открыл для себя закономерность «перекрестков Путей»: карта при всей ее заманчивости являлась все-таки чисто теоретическим изобретением и требовала несколько лет работы, чтобы сопоставить ее важнейшие предпосылки с исследованиями на местности.

Для этой цели нужно было создавать отдельный институт. В одиночку же, вооружившись лопатой и ломом, можно получить лишь такие результаты, как после раскопок на пасеке. Закономерность существования астральных мест, которые знали древние арии и благодаря которым сложилась особая, Северная цивилизация, была открыта Русиновым практически за кабинетным столом. Далее требовалось проверять выводы и уточнять систему доказательств, но уже непосредственно в этих астральных местах. Русинов успел съездить куда поближе – в Новгород, Изборск и Белозерск, куда сели княжить варяги Рюрик, Трувор и Синеус. Они прекрасно знали, в какие города следует сесть, чтобы в руках оказались все нити управления государством. Беспорядок на Руси начался оттого, что правившие князья утеряли знания, а значит, и потеряли способность управлять. Они оказались незрячими в мире путей и перекрестков, или, как тогда называли слепых, темными, а для светлой Руси требовались Светлейшие князья. «Варяг», а первоначально «варага» означало буквально «движение между небом и землей».

Карта «перекрестков» была журавлем в небе, но синицей в руке являлась Кошгара. Только в чьей, если в прошлом году в том районе побывал Савельев?

До Большого Кикуса они доехали без особых приключений, затем по мосту переехали вспухшую реку Березовая, и вот тут-то началось. Дорога ныряла с холма на холм, а в каждом распадке гудели потоки. Отсыпанное камнем полотно не размывало, но вода, устремляясь с гор в Колву, катилась поверху, и чем дальше, тем глубже становились эти временные речки. Напитанная влагой, морена изливала сейчас из своего чрева многие тысячи ключей и родников, которые собирались в пересохшие еще весной русла, и потоки воды казались неестественными, потому что вокруг было сухо и светило яркое солнце.

Оставалось километров двадцать пять, когда Русинов, форсируя очередную речку, въехал на середину и мотор вдруг заглох. Корпус машины загудел от напора воды, под ногами в кабине забулькало. Русинов открыл капот – лопасти вентилятора захватили воду и забрызгали свечи зажигания, высоковольтные провода и крышку трамблера. Он дал тряпку и попросил Ольгу протереть воду, а сам открутил вентилятор. Двигатель зачихал, заискрил и все-таки запустился на трех цилиндрах. Выхлопная труба бурлила, как реактивная. Ехать вперед нечего было и думать – поток был еще глубже, дорога шла под уклон. Русинов включил заднюю передачу и с натугой выехал на сухое. Спрыгнув на землю, обошел машину: отовсюду текла вода…

– Ну что, загораем? – невесело усмехнулся он. Ольга радовалась солнечному дню и ничуть не расстраивалась, наоборот, повеселела, ибо всю дорогу настороженно молчала. Несколько раз Русинов пытался разговорить ее, спрашивал об отце, о Варге; она же отвечала нехотя и отворачивалась, глядя сквозь окошко дверцы с опущенным стеклом. Она равнодушно взирала на мощные потоки, даже когда машину заносило при переездах, а тут, выпрыгнув из кабины, сразу же побежала к речке. Похоже, не боялась ни воды, ни огня…

– Почему бы и не позагорать? – ухватилась она, бродя босой по мелководью. – Когда еще придется? Несмотря на вьющихся комаров, Ольга разделась и решительно улеглась на песчаный холм у дороги: вокруг все было изрыто бульдозером – видимо, часто ремонтировали размытое полотно. Русинов походил взад-вперед, поглядывая в лесной просвет дороги, – пусто и тихо кругом…

– Что вы ждете, господин полковник? – спросила она, – когда Ольга обращалась к нему подобным образом, это означало, что у нее ироничное настроение, готовое в любой момент скатиться к сарказму.

– Может, лесовоз пойдет, – проронил он. – Перетащил бы…

Она перевернулась на живот и подперла голову руками. Ее белесые волосы рассыпались по плечам и лицу.

– Куда вы так торопитесь? Посмотрите, какое чудесное солнце, какой воздух! Схлынет потоп – переедем сами! А лесовоза все равно сегодня не дождетесь. Сначала проедет ремонтная бригада. У нас всегда после дождей так.

– Когда же схлынет этот потоп?

– Может, к вечеру, а может, через неделю, – она уже начинала издеваться над его беспокойством. – Вода стечет, обратится в пар, поднимется в небо и вновь прольется Дождем… Круговорот воды в природе, слыхали?

Русинов вспомнил Авегу. «Время бежит, вода бежит, человек бежит…» И вдруг как бы остановил себя, затормозил мысли, убегающие вперед дороги.

Повинуюсь року!

– Где наша не пропадала! – Он скинул рубашку. – Только давайте съедем с дороги. Чтобы на глазах не торчать.

– Вы что, глаз боитесь? – сгоняя комаров со спины, спросила Ольга. – Я давно заметила: вы ведете какую-то скрытную жизнь. Это что, характер? Или некие другие причины?

– Другие, – подтвердил Русинов. – Есть несколько способов показать окружающим, что ты умный. Первый – глубокомысленно молчать; второй – это, как я, изображать скрытную жизнь и быть болтливым. Давайте съедем все-таки?

– Ну, давайте, – неуверенно согласилась она. – Только это вряд ли поможет. У нас же как в нормальной деревне: подумаешь что-нибудь сделать – уже все знают.

Ольга подобрала свою одежду, села в кабину. Русинов запустил двигатель – один цилиндр по-прежнему не работал, – свернул с дороги и заехал в лес, – нет, тут действительно ничего невозможно скрыть – на вскопанной бульдозером земле остался глубокий яркий след.

– У меня тоже такое ощущение, – сказал Русинов, продолжая прежний разговор. – Только не пойму, в чем дело. Всюду чудится, будто подглядывают.

– И подглядывают, – подтвердила Ольга, устраиваясь на песке. – Мы с папой в прошлом году поехали за черникой. А с ним ездить невозможно! Он пока весь Урал не объедет, не успокоится. То в одно место попутно заглянет, то в другое… Вот и докатились, что нас чуть не арестовали. Я ему говорила – кто-то везде за нами смотрит! Не поверил… Выскочили какие-то двое с автоматами и на нас. Проверка документов! Это в лесу-то, в горах! А папа на них! Представляете, у моего папы какие-то бичи требуют документы?! На вид – бандюги настоящие. Один смотрит на меня, и вижу, у него глаз разгорается… Ну, тут папа качнул свои права – они красные корочки показали. Папа им свои показал, так и разъехались.

– Это была служба безопасности, – объяснил Русинов. – КГБ.

– Нет, не КГБ, – возразила она. – Папа сказал, какая-то охрана. Геологов охраняли. Будто они искали урановые руды… Потом у них человек потерялся, это Зямщиц. Папа месяца полтора по горам ходил, затаскали его, бедного… А нынче зимой папа нашел его следы.

– Вот как! – изумился Русинов и сел.

– Зямщиц стал снежным человеком. – Ольга нарисовала на песке след босой ноги. – А может, ивановцем… Это которые ходят голыми по снегу и водой обливаются. Потом некоторые охотники эти следы видели. Папа сообщил, и тут же прилетел вертолет. Целый день летали: следы есть – Зямщица нет. А весной такое началось! Стал за женщинами по лесу гоняться. Они березовый сок собирали. Папа устроил засаду и поймал его.

– Поймал?!

– Почти поймал, только скрутить не смог. Он ему все руки искусал и вырвался. Зато теперь точно известно, что это Зямщиц. Только он сумасшедший, по вашему профилю… Волосами оброс, черный, страшный. Ходит, как зверь. Подкрадывается к человеку сзади и – хвать его!

Ольга схватила его за шею и повалила на песок, прижала коленом.

– Не страшно?

– Это что, сказка? – спросил он.

– Сказка – ложь, да в ней намек, – продекламировала она. – Добрым молодцам урок. Мне просто жалко вас.

– С вашим Зямщицом я найду общий язык, – сказал Русинов. – Он же по моему профилю.

– Не в этом дело… Вы упертый человек, – она побежала к машине и принесла мазь от комаров. – Намажьте мне спину. Съели!

Он бережно стряхнул песок с ее спины, растер мазь на своих ладонях и так же бережно огладил плечи, лопатки и взволновался от прикосновений. Ольга заметила это, сказала холодно:

– Не увлекайтесь, господин полковник. Русинов вытер остатки мази о свою кожу и лег лицом вниз.

– Упертый, надо понимать, плохо?

– Не знаю, – проговорила она. – Всю жизнь вижу целеустремленных людей. Папа, мама – все… Даже в институте не везло. Конкурс бешеный, и потому четверть было одержимых. Остальные, правда, балбесы… а их меньше, но они виднее. Стала работать – тоже. Вот и сама становлюсь… Так хочется просто жить: лежать на песке, смотреть в небо, слушать, как шумит речка и поют птицы… Жалко до слез, знаю ведь, никогда не будет такой жизни.

– Почему?

– Потому что все вокруг что-то ищут, – она перевернулась на спину и стала смотреть в небо – глаза стали глубокими и голубыми. – Тихая поисковая истерия. «Тарелочники» – пришельцев, геологи – уран, папа – преступников. И снежных людей ищут, славы, денег… А я еще помню времена, когда у нас тут было тихо, как-то сказочно, таинственно, как у Бажова. И можно было просто жить…

– А дядя Коля что ищет? – спросил он.

– Не знаю что, но ищет всю жизнь.

– Почему его Варгой называют?

– Не знаю… Прозвище такое, – она приподнялась на локте. – Опять допрос? Иногда смотрю на вас и думаю – шпион. Все время что-то выпытываете, даже подглядываете. Что вы ищете? Не отдыхать же приехали, не рыбу ловить, правда?

– Правда, – признался Русинов.

– И эта Кошгара не особенно-то вам нужна…

– Нужна, но не особенно.

Ольга села и огляделась по сторонам с какой-то тоской, подступающей, как слезы. И вдруг предложила:

– Давайте искупаемся, что ли?

Вода напоминала жидкий лед, перехватывала дыхание и обманывала дважды – искрилась жарко на солнце и скрадывала свою глубину. Русинов улетел с головой, обжегся и, вынырнув, потянулся к берегу. А Ольга в середине потока помчалась мимо него – впереди был небольшой плес с тихой водой, а за ним глухо шумел водопад. Он оттолкнулся и устремился за Ольгой.

– Вам долго нельзя! – крикнула она. – Выходите на берег!

Русинов послушно выбрался на камни, а она еще плескалась на середине плеса – и верно, рыба белуга… Наконец подплыла к берегу, стремительно вылетела из воды и, вскинув руки, подставилась солнцу.

– Грейтесь, – стуча зубами, проговорила она. – Впитывайте солнце.

Ее белая ознобленная кожа медленно расправлялась, розовела и начинала светиться изнутри, а капли воды, стекавшие по телу, замирали голубоватыми искрами.

– Сияющая! – любуясь ею, но откровенно проронил Русинов. – Искристый хмельной напиток…

Она легко сделала кульбит и оказалась перед ним. Посмотрела в глаза, словно хотела уличить во лжи, но даже не съязвила, чего он ожидал. И вдруг рассмеялась ему в лицо, выбежала на песок и легко покатилась, вытянувшись в струну. Замерла лицом к небу.

«Повинуюсь року!» – воскликнул он про себя и опустился на колени возле Ольги.

– Хотите есть? – неожиданно спросила она. – Я уже умираю от голода!

Она была непредсказуема; в ней уживалось одновременно все – романтика и практичность, строгость и бесшабашность, огонь и вода. Если бы сейчас, в эту минуту они расстались, Русинов бы заболел ею и ходил потерянный, получумной, разбитый. Но она была рядом, и впереди еще было время, и эта его влюбленность горела, как спичка в пальцах. Он внутренне боялся, что догорит и обожжет руки, знал, что так случится рано или поздно, потому что слишком хорошо себя знал. Он действительно всю жизнь что-то искал. И влюблялся-то всегда для того, чтобы тут же расстаться, а потом ходить и искать.

С точки зрения медицины это состояние можно было отнести к слабой форме мазохизма, когда человеку доставляет удовольствие страдать. Но это был исконный, пришедший из глубокой древности, национальный характер. Какой же ты русский, если никогда не жаждал пострадать? Иван-царевич только потому и бросил лягушачью кожу в огонь…

Но сейчас ему так не хотелось, чтобы пересыхала эта речка, закрывшая путь, чтобы появлялись здесь какие-то люди и чтобы сгорел этот яркий огонек в руке…

Они накрыли себе стол прямо на песке, подстелив кусок целлофановой пленки. После долгих дождей не хотелось уходить с солнца, и оно, не жаркое возле воды, совсем не жгло и лишь нагревало землю. Перетряхивая рюкзак, Русинов нашел радиомаяк, и он, как черный знак, вдруг напомнил ему реальную действительность: не отвлекайся, парень! За тобой всюду глаз… Сначала у него мелькнула шальная мысль – выбросить «шпиона» в реку, однако потом он со злорадством упрятал его в свинцовый чехол и бросил в карман рюкзака. Пусть никто в мире не знает, где он сейчас, с кем и какие мысли приходят в его голову. Он не хотел показывать радиомаяк Ольге, но она, всевидящая, заметила его манипуляции и проявила неожиданное любопытство:

– Что это такое? Покажите!

– Шпионская штука, – признался он и достал из кармана тяжелый ком свинца. – У вас наградили. Как лучшего шпиона!

Ольга открыла футляр, извлекла радиомаяк, повертела в руках:

– И что делает сейчас эта штука?

– Передает сигнал, – объяснил Русинов. – А локаторщик сидит и снимает пеленг. И докладывает начальству, что мы с вами купаемся, загораем на берегу безвестной речки и ждем, когда спадет вода. И что у вас – золотые волосы на солнце и очень красивая фигура, но отчего-то печальное лицо.

– За вами следят?

– Но ведь и за вами следят!

– А выбросить ее нельзя?

– Можно, – проронил Русинов. – Да пока не нужно. Чего доброго, припрутся сюда глянуть, куда это я делся.

Он заключил радиомаяк в свинцовую камеру и спрятал. У Ольги как-то сразу пропал аппетит. Она принесла с речки пластмассовую бутыль воды, попила и стала медленно проливать на песок. Вода уходила почти мгновенно.

– Кто вы? – спросила она просто. – Не могу понять.

– Я и сам не могу понять, – признался он. – Псих-одиночка… Пришельцы все парами ходят, компанией, геологи с охраной. А я один. И получается так, что для всех опасен. Для вас в первую очередь.

– Для кого – для вас?

– Кто здесь живет… Для Петра Григорьевича, для дяди Коли. Да и для вас. Я виноват в том, что весь этот регион находится под негласным наблюдением Службы безопасности.

– Вы меня интригуете или это правда? – Она вылила остатки воды и начала строить песчаный домик.

– Я работал в Институте, который занимался поиском сокровищ на Урале, – сказал Русинов. – Это был закрытый Институт, секретный.

– Сокровищ? Интересно… А какие тут могут быть сокровища?

– Вар-Вар… Слыхали?

– Нет, – промолвила Ольга. – Это что-то из области бажовских былей?

– Примерно да, – согласился он. – Только Бажов наложил древние предания на Петровские времена.

– И вы теперь ищете сокровища Хозяйки Медной горы?

– Раньше ее называли Валькирия, – объяснил Русинов, – или Карна.

– Но Валькирии – это же воинственные девы! – изумилась она. – При чем здесь сокровища?

– Так их называли в эпосе. А если извлекать из него рациональные зерна, то назначение этих дев несколько иное. Во время оледенения люди не ушли отсюда, а спустились жить в пещеры. Здесь было целое пещерное государство, подземное царство. Поскольку мужчины гибли, то возник матриархат…

– Это скучно, – вдруг сказала она. – Не извлекайте рациональных зерен. И вообще, давайте забудем эту тему!

Мне теперь все ясно. Когда вы состаритесь, станете точной копией Петра Григорьевича.

– Вот как? – рассмеялся он и вспомнил запуск «летающих тарелок», однако не стал открывать секрета. – Куплю себе дельтаплан и буду летать!

– Шею не сверните! – заметила Ольга со знакомой тоскующей ноткой. – Кстати, как спина?

– Всякая болезнь как любовь: если о ней забыл, значит, все прошло, – серьезно заключил он.

– А вы любите свою жену? Или прошло?

– У меня нет жены. Я свободен!

– Это называется территориальный холостяк.

– Нет, правда, – улыбнулся Русинов. – Мы давно развелись, живем в разных местах… И как только разъехались, обоим стало хорошо.

Если она смотрела в глаза, то как-то особенно, профессионально, как врач, определяющий диагноз по цвету и состоянию радужной оболочки.

– Зачем вы обманываете? Я не понимаю мужчин, которые обманывают для того, чтобы поухаживать за женщиной. Какой смысл в этом? Желание показаться чище, привлекательней? Но чище было, если бы вы сказали правду. И тогда ваш… предмет не станет обольщаться…

– Я вам говорю правду! – слегка вскипел Русинов. – Почему вы не верите?

Ольга разломала, разворошила построенный песчаный домик-пещеру, утрамбовала песок, но тут же начала строить заново.

– Перед отъездом Петр Григорьевич предупредил меня… чтобы я проявила осторожность. Он даже стал бояться, не хотел отпускать с вами.

– Интересно! То сам подталкивал, то стал оберегать! С чего это вдруг?

– Узнал, что вы женаты и очень любите свою жену.

– От кого? – засмеялся он. – Да как можно узнать об этом? Он что, в душу мне заглянул?

– Может, и в душу… Когда вы ездили в Ныроб, он сказал мне… Вы же посылали жене телеграммы?

– Посылал, но откуда это известно Петру Григорьевичу? – насторожился Русинов. – Я ему не говорил!

– Откуда-то узнал. И сказал, – песок под ее руками уже подсох и рассыпался. – Но все-таки посылали?

Русинов взял бутылку, сходил на речку и набрал воды. Почти всю вылил Ольге под руки, остальное – себе на голову.

– Кругом глаза и уши! Полный контроль! Ничего не скроешь!

– Я же говорила… Наверное, потому, что вы опасный человек.

– Боитесь меня?

– Боюсь, – не поднимая глаз, проронила она.

– Правильно делаете! – Он сел за ее спиной и тоже начал рыть песок – просто яму. – Я причинил тут всем большой вред. Но клянусь, больше не причиню! Готов просить прощения, только не знаю у кого. Дурацкое состояние, когда приходится оправдываться!

– А вы не оправдывайтесь, – посоветовала Ольга. – Живите, и все.

После сильных дождей, когда казалось, земля уже не принимает влаги, песок успел просохнуть на глубину ладони всего за сутки. Яма превращалась в воронку.

– Живите, радуйтесь, – продолжала она натянуто-веселым голосом. – Смотрите, вода бежит, солнце светит, птицы поют, комары…

 Хотел вызвать сюда своего друга, – признался Русинов. – Мне одному сейчас не разобраться… Я никому здесь не доверяю, кроме вас. Но вы боитесь и тем более не верите. А это лето очень важное, может, нынче все и решится! Вот приедем к вашему отцу, он тоже не поверит. Потому что я передам ему банку с вербным медом.

– При чем здесь мед? – Ольга развернулась к нему. – Вы не перегрелись?

– При том, что мед – моя визитная карточка, – объяснил он. – Одну такую банку я уже свозил в Ныроб, учителю Михаилу Николаевичу.

– Ну и что? Я его знаю…

– Ничего… Он выдал рекомендации отправить меня с пасеки к вашему отцу, выслать как опасный элемент. Ваш отец получит вербный мед и сразу поймет, как со мной поступить.– Не может быть! Михаил Николаевич очень честный и интересный человек! У него восемь детей!

– Конечно, честный! У плохих людей столько детей не рождается, – заключил Русинов. – Только я здесь – лишний. И от меня хотят избавиться. Потому что знают, кто я, где работал и чем занимался.

– Я теперь понимаю, почему Петр Григорьевич попросил меня не подпускать вас к дяде Коле, – неожиданно проговорила Ольга, – и вообще, присматривать за вами…

– А папа запретил упоминать имя Авеги!

– Знаете что! – Она подскочила. – Мы сейчас съедим этот мед!

И не дожидаясь ответа, побежала к машине. Через минуту вернулась с банкой в руках.

– Хочу меду! На пасеке не хотела, а сейчас хочу! – Она открыла банку, понюхала. – Как его много – на дух не надо, а когда мало, он такой вкусный! Берите ложку!

Вдвоем они едва осилили треть банки. Больше не влезало. Борода у Русинова слипалась, а у Ольги блестели грудь и купальник. Они ели, смеялись и нахваливали «визитную карточку».

– Мы не лопнем? – спросил Русинов.

– Нет! Только воду холодную пить нельзя… У меня идея! Мажьте меня медом!

– Зачем?

– Ничего не понимаете. Это же маска! Полезно для кожи!

Он с удовольствием обливал ее медом из банки и растирал по телу. Она смеялась, доверчиво подставляясь под его руки.

– А теперь я вас оближу! – заявил он, когда Ольга была в меду с головы до ног.

– Извращенец! – крикнула она и помчалась по песку. – Развратник!

– От извращенки слышу! – Он побежал за ней, догнал и схватил за руку. Но Ольга выскользнула и покатилась по песку.

– Вот теперь облизывайте на здоровье! Русинов лизнул ее руку, отплевал захрустевший на зубах песок.

– Не вкусная?! Какое горе! Сладкая, а не оближешь!

– Значит, буду смотреть на вас и облизываться. Ольга привстала и погрозила пальцем:

– Но если вербный мед – плод вашей, скажем, не совсем здоровой фантазии – будет стыдно перед папой! Вам будет стыдно!

– Пусть уж лучше будет стыдно! Он начертил на песке таинственный знак – вертикальная линия с четырьмя точками.

– Вот еще один плод фантазии… Видели где-нибудь?

– Видела, – она пожала плечами. – Знак снежного человека.

– Вы уверены?

– Мне один человек говорил, – призналась не сразу она. – Правда, немного прибабахнутый… Они по этим знакам ищут снежных людей.

Русинов не стал ничего объяснять, стер знак и лег на это место, лицом к небу. Ольга долго молчала, перебирая пальцами песок, затем решительно перевернулась, подставившись солнцу.

– Да ну их всех! Сплошная клиника! Я только солнышку верю!

А вечером они оба жестоко страдали от этой доверчивости. Сначала на плечах, спинах и бедрах появились краснота и легкое, даже приятное жжение. Они последний раз выкупались уже на закате, чтобы успеть обсохнуть, и тем самым на некоторое время приглушили солнечный ожог. Ночевать решили в машине: Ольга опасалась, что ночью придет Зямщиц. Русинов постелил Ольге на откидной кровати, а сам устроился на коробках рядом, раскинув палатку. Пока еще двигался, ощущал лишь плечи и лопатки – палило от прикосновения одежды. Но стоило лечь, как огонь покатился по всей спине. Он потерпел несколько минут, не подавая виду, и начал раздеваться. Ольга еще крепилась: мед все-таки защитил кожу и оттянул проявление ожога.

– Я спалился, – наконец признался он и сел. – Кажется, пошел волдырями.

Она включила свет, осмотрела его, достала крем и густо намазала спину.

– А мне хоть бы что, – Ольга ощупала свои плечи. – Чуть-чуть только. Я же уралочка, меня солнце любит.

С полчаса Русинов лежал на животе, ожидая, что боль утихнет, да не тут-то было! Пожар разгорался сильнее, и, кажется, поднималась температура.

– Пойдем купаться? – вдруг предложила Ольга. – Холодная вода помогает…

Она не хотела признаваться, но когда возле воды скинула майку, Русинов увидел множество мелких пузырьков. Ледяная вода моментально остудила огонь и сняла боль. Окунувшись и отмахиваясь от комаров, они прибежали к машине и, мокрые, дрожащие, улеглись. Минут пятнадцать было совсем не плохо, и Русинову уже начали приходить мысли, навеянные тихой очаровательной ночью. Он потянулся и достал руку Ольги, замер, перебирая тонкие, безвольные пальчики.

– Верить никому нельзя, – внезапно упавшим голосом проронила она. Русинов смешался и отпустил ее руку. Ольга застонала и села на краешек кровати. – Сама виновата…

– О чем вы, Оля? – одними губами спросил он.

– Сгорела… Доверилась солнцу. Это от жадности. Русинов выдавил на нее весь тюбик, но крем был обыкновенный, для рук, и почти не помогал. Они сбегали на реку и искупались еще раз, а Русинов попутно принес канистру воды. Сначала кропили ею друг друга, потом начали мочить полотенца и прикладывать к обожженным местам. Среди ночи Ольга неожиданно рассмеялась, и он решил, что у нее начинается болевой психоз, истерика. Хотел уже надавать по щекам, но Ольга уняла смех и с трудом выговорила:

– Кому-нибудь рассказать… как мы с вами… ночевали… Ой, не могу!..

Холодного и мокрого полотенца хватало минут на десять, потом его приходилось переворачивать обратной стороной либо мочить. Русинов начал забывать о своей боли, а может, оттого, что все время двигался, жжение пригасло и в голове посвежело. Он догадался принести из кабины и включить вентилятор. Поток воздуха, направленный на Ольгу, слегка задул пожар. Она задышала легче и расслабилась.

– Это оно из ревности с нами так… Чтобы и мыслей не было.

– Кто – из ревности?

– Солнце. От него не спрячешься и ничего не спрячешь. Русинов выжал над ней поролоновую губку, воздушная струя распыляла брызги, и Ольга тихо смеялась от блаженства. Постель ее давно промокла, но от этого было прохладно и хорошо…

А ближе к утру у нее начался озноб. Он помог ей всунуть ноги в спальный мешок и застегнул его, оставив спину открытой. Ольга согрелась и затихла. Русинову показалось, что она уснула, однако через некоторое время нащупала в темноте его руку, подложила себе под щеку и попросила сонным голосом:

– Расскажи мне сказку. Только со счастливым концом.

– Я тебе уральскую сказку расскажу, – сказал Русинов.

– Уральские я все знаю, – пробормотала Ольга.

– Эту ты не знаешь…

– Ну, хорошо… А ты сочиняешь сказки? Русинов рассказал ей, как заблудилась в горах семилетняя девочка Инга и как ее вынес на плечах Данила-мастер. И как потом они через одиннадцать лет встретились у камня со знаком, пошли к Карне – Хозяйке Медной горы, спросили благословения и поженились.

Ему тоже хотелось, чтобы эта сказка была со счастливым концом.

12

После отъезда Русинова на Урал Иван Сергеевич Афанасьев затосковал. Он представлял себе, как Мамонт сейчас бродит по горам в самых перспективных для поиска районах и щупает «орехом» неуловимые для других приборов белые пятна «перекрестков Путей», копает морену, ищет ушедшую в небытие землю и камни, ночует у костров, дышит сладким уральским воздухом и над головой у пего шумят лишь сосны. Жена сразу же заподозрила неладное, но пока молчала, потому что он еще не вытаскивал с антресолей свои рюкзаки, рыболовные снасти и альпинистское снаряжение.

Несколько дней Иван Сергеевич исправно присматривал за квартирой Русинова, ездил к его бывшей жене на дачу, чтобы узнать, нет ли вестей с Урала, однако понимал, что таким образом никакие «тылы» Мамонта он не обеспечит и надо бы заняться делом более достойным. Помочь Русинову из Москвы можно только информацией о положении дел в савельевской фирме «Валькирия». Он не знал, где она располагается (как потом выяснилось – на территории бывшего Института), и поэтому полистал записные книжки, отыскал адрес и поехал к Савельеву домой, прихватив бутылку коньяку.

Они были очень хорошо знакомы, правда как начальник и подчиненный: Иван Сергеевич работал руководителем сектора «Опричнина» и занимался поиском сокровищ и библиотеки Ивана Грозного, когда к нему прислали «молодого специалиста» Савельева, имеющего историко-архивное образование. Через два года из него и в самом деле вышел неплохой специалист и хороший исполнитель. Однако на том они и расстались, поскольку Иван Сергеевич перешел в лабораторию «Валькирия» главным специалистом по геофизическим работам.

Савельев встретил его радушно, замахал руками на коньяк, привезенный Иваном Сергеевичем, и достал из бара двухлитровую початую бутыль «Наполеона». Посидели, повспоминали прошлое, но едва коснулись настоящего, как Савельев потерял интерес к собеседнику, прикрывая это поздним часом, завтрашним ранним подъемом и кучей хлопот. Иван Сергеевич не любил, когда его выставляли, и потому решил заинтересовать бывшего ученика.

– Возьми меня консультантом, – предложил он.

– А пойдешь? – не поверил Савельев.

– Почему бы нет? – усмехнулся Иван Сергеевич. – За хорошую зарплату пойду.

– Что-то мне не верится, – смутился ученик. – Многие же бывшие в Институте считают мою фирму… как бы выразиться… некомпетентной. А иные вовсе говорят – Россию шведам продаешь.

– Да пусть языки почешут, а мы поработаем.

– Слушай, Сергеич, – обрадовался он, – тебя Бог послал! У нас нынче затык мощный. В прошлом году полмиллиона долларов ухлопали, да еще человека потеряли. Нынче шведы и деньги жмут, и сами хотят в экспедиции поработать. А зачем мне контролеры? Я Россию не продаю!.. А зарплату тебе дам по способностям. Пять тысяч баксов!

– Годится, – одобрил Иван Сергеевич.

– Приступить можешь хоть завтра! – ковал железо Савельев. – Кабинет отведу, секретаршу… Но оформлю недели через две. Кандидатуру обязательно нужно согласовать со шведской стороной. Но это формальность. Они будут «за». Ты же старый спец! А то тоже начинают губами жевать, мол, почему в фирме нет никого из прошлой «Валькирии»…

– Нет уж, брат! – отрезал Иван Сергеевич, усмиряя пыл. – Как оформишь, так и выйду. Я не люблю на птичьих правах.

Он собрался уходить: ночью гаишники проверяют водителей на запах и надо успеть проскочить в Подольск до двенадцати.

– Ладно, – нехотя согласился Савельев. – Я попробую ускорить согласование… А ты просто так приезжай ко мне! Адрес старый.

Возле двери он вдруг спохватился, замялся, но, похоже, не захотел говорить о серьезных вещах на пороге.

– Ну, говори, говори, – подбодрил Иван Сергеевич.

– У тебя какие отношения с Мамонтом?

– Какие?.. Да в общем-то никаких. Русинов – отрезанный ломоть. Он к тебе не пойдет.

– Знаю, что не пойдет, – отмахнулся Савельев. – Да и я его не хочу. Он – теоретик больше, а мне практика нужна. Ты не знаешь, куда он поехал?

Скрывать не было смысла.

– Куда… На Урал! Выпросил у меня «уазик» и сорвался.

– В какие районы – не сказал? Иван Сергеевич погрозил пальцем:

– Это уже консультация, брат! А я еще не оформлен. Ты из меня сейчас ипформашку вытянешь и ручкой сделаешь. На хрена я тебе нужен-то буду?

– Извини, Сергеич, – развел руками Савельев. – Я без всякого умысла. Просто мне до зарезу нужна информация. Вопрос экспедиции решается.

– До встречи! – сказал Иван Сергеевич и ушел.

Отчасти это была игра с огнем. Морочить голову Савельеву можно месяц-другой. Потом он раскусит игру, и за эти баксы какая-нибудь Служба оторвет голову. Важно было узнать, сядет ли нынешняя «Валькирия» на «хвост» Мамонту и как плотно. Выходило, что уже садится и делает на него ставку. Из Русинова хотят сделать «паровоз», который привезет пассажиров к «сокровищам Вар-Вар». Потом его загонят в тупик и потушат котел. Так уже было в Цимлянске…

Этот Цимлянск всю жизнь не давал Ивану Сергеевичу покоя. И тут, обнаружив схожесть ситуации, он решил кое-что уточнить и по хазарскому золоту. Уж очень подходящее было время! Бывшие контрразведчики, резиденты и агенты разведуправления вдруг начали откровенничать, раскрывать государственные тайны и тем самым зарабатывать не только популярность, но и капитал, те самые «лимоны» в рублях и валюте. У Ивана Сергеевича был очень давний знакомый – отставной генерал КГБ, который когда-то, имея высокую должность, курировал Институт и участвовал в обеспечении безопасности на Цимлянском водохранилище. Генерал жил в кагэбэшном доме возле чилийского посольства, где первый и нулевой этажи занимал один из объектов Третьего спецотдела Министерства финансов СССР. Именно сюда свозилось все серебро и золото, найденное Институтом, и не только им. Здесь его сортировали, изучали, чтобы потом отправить по местам назначения. Савельевская фирма, цепляясь за Русинова, одновременно сама могла служить чьим-то «паровозом», не ведая того. Двойной тягой они могли вытянуть на Урал каких-нибудь новых «мелиораторов», и даже не шведов, которые вкладывают денежки. Ивану Сергеевичу хотелось выяснить хотя бы предполагаемую природу тех, кто, внимательно наблюдая за поисками, сидит в «бронепоезде» на запасном пути и имеет орудия корабельных калибров и дальнобойности, А поняв загадку существования «мелиораторов» и среду их обитания, можно было уже смоделировать ситуацию и устроить грандиозную провокацию: «отыскать» «сокровища Вар-Вар» и вытравить их из засады, вызвать из небытия в реальный мир.

Иван Сергеевич знал генерала, когда он еще был подполковником, необычайно подвижным, веселым и обаятельным человеком. Звали его Валерий Николаевич Исаев, что, впрочем, было сомнительным, поскольку в КГБ он пришел из «нелегалов» внешней разведки и наверняка жил под чужим именем. В ранней молодости он когда-то окончил зубопротезный техникум, и когда в Цимлянске у Ивана Сергеевича разболелся зуб, то Исаев вызвался его удалить и сделал это блестяще с помощью обыкновенных бокорезов. Тут же они и познакомились и разговорились, да еще в качестве наркоза выпили спирту. Исаев признался, что в «нелегалах» он держал частный зубопротезный кабинет в одной из Скандинавских стран, очень просто дергал и вставлял зубы иностранцам и хорошо зарабатывал. Потом о нем говорили, что он, даже будучи генералом, все еще при случае рвал больные зубы, и особенно женщинам, поскольку делал это весело, изящно и совершенно безболезненно.

Отставной генерал не признал своего давнего пациента только из-за декадентского облика. Его смутили веникообразная борода и длинные волосы, но стоило Ивану Сергеевичу спрятать все это под воротник рубашки и берет, как Исаев приставил палец к его груди и выпалил:

– Афанасьев! …Иван …Сергеич! По Цимлянску, по Институту!

Он оставался таким же живчиком, как прежде, только постарел, выцвел и от старости к его веселости добавилась какая-то тоскливая вялость. Генерал писал мемуары о своей работе в семидесятые годы по обезвреживанию контрабандистов-антикваров и совершенно не трогал своего «нелегального» периода: видимо, полагал, что это – государственная тайна. А тема о контрабандистах была насущная, проходная во все времена, поскольку контрабандист, он и в Африке контрабандист. Ивану Сергеевичу он обрадовался, поскольку все лето жил в городе один и сторожил квартиру: молодые члены семьи уезжали на дачу. В старости, кроме всего, он стал воинственным и сразу показал гостю тяжелый именной маузер:

– Пусть только сунутся! Я старый, мне нечего бояться. А рука крепкая и глаз ничего. Из десяти патронов девятерых уложу на месте.

– А последний патрон? – спросил Иван Сергеевич.

– Последний – как водится! – приставил маузер к виску.

– Кто беспокоит-то тебя?

– Не знаю! – откровенно признался генерал. – Орут под дверью – убийца, людоед! Пишут на двери… А какой я убийца? Вынудят, так придется, потому что милиция не реагирует. Внук-то в чем виноват? Так и внука тиранят! Потом он немного успокоился, потому что начал читать главы из мемуаров.

– Ты бы о Цимлянске написал, – посоветовал Иван Сергеевич. – Интересное дело было! Помнишь, молодые были, неженатые…

– Это ты был неженатый, а у меня… в одной Скандинавской стране остались жена и дочка… Да, – загрустил он. – Вот бы посмотреть… Пришлось бросить, а я их так любил… А они даже не подозревали, кто я, чем занимаюсь…

Его все время приходилось возвращать к теме: генерал на любом эпизоде мгновенно забывал реальность и уходил в воспоминания. Так у него было написано и в мемуарах.

– У тебя и в Цимлянске, насколько помню, остались жена и дочка, – заметил Иван Сергеевич.

Но генералу почему-то о них вспоминать не хотелось, и он лишь покивал головой, дескать, служба, ничего не поделаешь.

– Дело прошлое, Валерий Николаевич, – начал Иван Сергеевич. – Но скажи ты мне как мемуарист: что произошло там, в Цимлянске?

– А что там произошло? – невинно спросил он.

– Как что? Нас отставили, нагнали каких-то людей и могилы вычерпали.

Он долго водил глазами по стенам с жалкими обоями: когда-то знаменитый ловец контрабандистов так и не разжился. Старость была богата лишь воспоминаниями.

– Тебе это зачем знать? – спросил он подозрительно. – Просто так или писать собрался?

– Какой из меня писатель? – усмехнулся Иван Сергеевич. – Я в отчетах двух слов связать не мог…

– Лучше это дело не шевелить, – проговорил Исаев со вздохом. – А то на старости лет вообще никакой веры не останется. А без веры жить – одного патрона хватит.

– Понимаешь, грызет меня Цимлянск, – признался Иван Сергеевич. – К старости-то все сильнее и сильнее. А ответа не нахожу. Расскажи ты мне как старому товарищу. В болтунах я не значился.

– Не значился, – подтвердил генерал, поскольку знал всех болтунов в Институте.

– Цимлянское золото хоть дошло досюда, – Иван Сергеевич постучал по полу, – или мимо проскочило?

– Мимо, Иван, мимо…

– Как это было возможно вообще? – удивился Иван Сергеевич. – Ведь существовал жесткий контроль, отлаженная система. Ни грамма не уходило. А тут – тонны! Ничего не понимаю!

– Я всю жизнь прослужил и все думал – понимаю, – сказал генерал. – А тут перед отставкой посадили меня на сельское хозяйство. Конечно, чтоб на пенсию отправить. В сельском хозяйстве у нас же черт ногу сломит, порядка не наведешь… И вот задумался я над одной простой штукой: каждый год треть зерновых от урожая гибнет, потому что нет элеваторов. И ровно столько мы каждый год покупаем в Канаде, за валюту. А на эту валюту одногодичной закупки можно выстроить недостающие элеваторы и не губить своего хлеба, не брать в Канаде. Стал я копать это дело, а меня убеждают, мол, все это от русской лени, от бесхозяйственности, от глупости. И заело меня! Одним словом, залез я не в свое дело, нащупал какие-то странные связи больших людей социализма с большими людьми капитализма. А делать это нам запрещалось. И меня в тот же час в отставку. И тогда я понял, что ничего не понимаю, что в мире творится.

– А разве в Цимлянске ты этого не нащупал? – после паузы спросил Иван Сергеевич.

– Как тебе сказать, – генерал задумался. – Мне за Цимлянск орден сунули… Ты вроде тогда тоже получил?

– Получил…

– И я получил… Только обиделся. Вдруг снимают в самый ответственный момент! И с повышением на новую должность. Как так? – Похоже, он обижался до сих пор. – Я создал мощную агентурную сеть, прекратил всякую утечку информации. Я один там владел ситуацией! Меня там беречь надо было!.. И на тебе, получай «картавого» и свободен… Я еще раньше почуял эту тень. «Нелегалы» ведь больше за счет чувства держатся. Шутка такая была: если ты не замечаешь странного поведения окружающих, значит, дурак, а если замечаешь, то дурак вдвойне, потому что уже поздно и провал обеспечен. Так вот в Цимлянске я заметил странность, когда ее еще не было. Профессиональный агент мне сообщает, что на территории зоны наблюдения в разных селах проживают четыре местных жителя-иеговиста. Секта эта тогда была у нас запрещена, но моей службы это не касалось. Живут и пусть живут. А через некоторое время получаю информацию: все четверо в один месяц продают домики и уезжают. Казалось бы, баба с возу – кобыле легче, но я сразу почуял: началось движение! Процесс пошел! Их домики покупают четыре разных человека из разных концов страны. В том числе двое москвичей. Я их под наблюдение. Друг с другом вроде бы незнакомы, не встречаются, живут тихо, все уже в возрасте, члены партии. Надо бы отстать, но чую – горячо! По своей инициативе сделал проверку и выясняю: до сорок третьего года в разное время все они работали… знаешь где? Сроду не подумаешь – в Коминтерне.

– Странно! – отозвался Иван Сергеевич. – И не знакомы?

– Представь себе!.. Да это не странность, Ваня, а моя работа, – продолжал генерал. – Вот потом мне странно стало. Я начинаю оперативную разработку, пишу рапорт начальнику, а мне отказ: нет оснований. Нюх к делу не пришьешь. Я на свой страх беру их в оборот, отслеживаю каждый шаг – молодой был, терять нечего. Через полгода обнаруживаю почтовый ящик, через который они контактируют. Все! Остальное дело техники! А мне не просто отказывают, но еще и предупреждают: мол, не суйся, стариков оставь в покое. Когда вы вторую могилу с золотом откопали, приезжают к старикам сыновья – два молодых человека, агрономы, и жизнь этой команды заметно оживляется. Агрономы катаются по всему району – весна, посевная, добывают семена… Коминтерновцы уже без почтового ящика встречаются, один из них все время шастает в Москву, вроде бы к внукам. У меня уже из Цимлянска рук не хватает, чтоб его московские связи пощупать. По старой памяти я оборудовал передвижной зубопротезный кабинет и поехал колхозникам зубы лечить. Зубы-то ведь не только у мужиков, но и у агрономов, у коминтерновцев болят. На одного агронома я посмотрел, в рот ему заглянул, а стариков так всех через кабинет пропустил: кому пломбу, кому коронку… Что сказать? Служат они все!

Только непонятно кому. Профессионалы… Я тихо выезжаю в Москву, к высокому начальству, только не к нынешнему, а к своему старому. Разумеется, не в кабинет – на дачу. Между прочим спрашиваю: как теперь поживает Коммунистический Интернационал номер три? Его же в сорок третьем распустили… И узнаю – живет и здравствует, только в новой форме. Эту организацию никак не пощупаешь, потому что ее вроде бы и нет. Вот так, Иван! Но я-то ее пощупал, даже в рот лазил, зубы пересчитал. Крепкая организация, и зубы у нее хоть и старые, но крепкие…

– Значит, хазарское золото уехало делать мировую революцию? – спросил Иван Сергеевич.

– Уехало, Ваня, уехало, – покивал головой генерал. – Ты успокойся, не думай больше. Иначе спать перестанешь. А то станут тебе под дверью орать да угрозы писать… Коминтерн, брат, организация вечная. Для нее ни границ, ни железных занавесов не существует. И под каким она нынче номером, не узнаешь.

Он вдруг рассмеялся, принял свой воинственный вид и сообщил, что, когда у него за дверью орут, он достает маузер и поет «Интернационал», громко, чтобы слышали. Хулиганы думают, что он такой убежденный большевик, и стучат еще сильнее. А он таким образом просто им мстит и показывает, что знает о них все и ничего не боится.

– Ты бы взял да написал об этом, – предложил ему Иван Сергеевич. – Сейчас можно.

– Да написал бы, – вздохнул старый чекист. – Не раз думал… Но старики меня не поймут, позиции моей не примут, потому что я их веру разрушу. Пусть уж доживают с верой… А потом знаешь, Ваня, как я сам-то буду выглядеть? Нынче вон сколько исповедников от КГБ и разведки! Мать их родила, своим молоком вскормила, а они ее публично режут. Мне стыдно, Ваня, рука не поднимается. В конце концов, я на свою Родину работал, ей служил… – Он подумал и с неожиданной откровенностью добавил: – Я в своих мемуарах эту мысль протаскиваю. Только для умных людей. Они поймут, что главный контрабандист никогда не может быть пойман.

После визита к генералу Исаеву необходимость внедрения в структуру фирмы «Валькирия» стала очевидной. Сама ли она является порождением Коминтерна или не ведая того служит ему – тут бы и старый чекист не разобрался. Но находясь внутри ее, кое-что можно понять, хотя Иван Сергеевич осознавал, что с консультантом, даже с самым квалифицированным, о тайных генеральных замыслах фирмы делиться не станут и советов принимать не будут. На это есть другие консультанты.

Иван Сергеевич признался жене, что собирается пойти на работу, не связанную с командировками, и этот компромисс ее на некоторое время утешил. Через пару дней после разговора с генералом Иван Сергеевич воспользовался приглашением Савельева и прикатил к нему в офис, который располагался на территории бывшего Института – за отдельным забором в особняке, где помещалась лаборатория Русинова. Оказалось, что у «Валькирии» есть своя, очень серьезная охрана, строгий пропускной режим и режим секретности. А кроме того, как позже выяснилось, существует своя разведка и контрразведка, созданные из профессионалов – бывших работников КГБ и «нелегалов», подолгу работавших за рубежом. Организация была очень серьезная и не походила на кучку авантюристов-дилетантов. Из лаборатории Мамонта в савельевскую фирму пришел лишь один бывший сотрудник – Гипербореец-экстрасенс, и это приятно порадовало Ивана Сергеевича. Однако из Института в «Валькирии» работало шесть человек – из морского отдела и сектора «Опричнина». Остальные были люди новые, набранные по специальностям, которых раньше никогда не брали, – психологи, аналитики, социологи и даже полити-ческий обозреватель. Иван Сергеевич между делом поинтересовался штатным расписанием и составом фирмы; интересы их тут совпали, поскольку Савельеву нужна была консультация по деловым качествам бывших «опричников» и «моряков», что Иван Сергеевич с удовольствием и сделал. Савельев взял тех, кто к нему пришел, а пришли не самые лучшие. И одновременно удалось узнать, что центр тяжести фирмы находится не в научном ее обеспечении либо поисковой деятельности, а в разведке. Одним словом, нынешняя «Валькирия» делала ставку на «старый жир» – институтские наработки и тщательное изучение региона поиска. На какой-то миг Иван Сергеевич испугался: если Мамонта прихватят на Урале с какой-то конкретной информацией – начнут выламывать руки. И потому он попытался упредить это, едва Савельев вновь завел разговор о Русинове.

– Мы же с тобой договорились, – сказал он. – Оформишь – получишь. Скажу только одно: Мамонт – это Мамонт. С ним надо работать очень бережно. У него предчувствие, как у зверя: капкан не по запаху чует. Загоните в ловчую яму – ничего не добьетесь.

– Сергеич, у меня профессионалы работают! – похвастался Савельев. – Ты же хорошо знал Мамонта в быту. Как он по части женщин? Ходок? Или гурман?

– Это уже консультация! – заметил Иван Сергеевич. – Даром теперь и чирей не садится.

– Я тебе заплачу за разовую! Ты же меня знаешь, Сергеич!

– Разовые, брат, дороже…

– Сколько тебе надо? В пределах разумного. Тысячу?

– Я с тебя натурой возьму, – улыбнулся Иван Сергеевич. – Деньги теперь мусор. Сделай-ка мне пистолетик с разрешением на ношение. Смотрю, у тебя служба-то при оружии, значит, есть канал. А я на пенсию вышел – охотничьего дробовика не имею.

http://etextread.ru/Book/Read/53479?nP=75

Просмотров: 898 | Добавил: Zenit15 | Теги: С. Алексеев..Сокровища Валькирии. К | Рейтинг: 5.0/5
Форма входа

Поиск
Календарь
«  Ноябрь 2016  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930
Архив записей
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 208
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Статистика

    Онлайн всего: 4
    Гостей: 4
    Пользователей: 0