Лариса Гуреева, посёлок Зимовники. Собираю архив родовой памяти казаков станицы Атаманской Сальского округа ОВД.
Зима в том году была что ни на есть стылая, со стужей, вьюгами. Мело так, что не видно ни зги, весь хутор занесло по плетни, и кое-где по окна и крыши. Хуторяне давно такой зимы давно не видели и, дружно поднатужившись деревянными лопатами, прочищали себе стежки-дорожки на базы, по двору, к соседям, к правлению, к первому отделению, МТМ, складу с продуктами, столовой, в школу да до лавки торговой, по старинке называя её гамазеей. Причём расчищали так, что получался коридор со стенами по двум сторонам от накиданного снега.
Петро Макарыч Гуреев, 50-летний казак в овчинном тулупе и заячьем треухе, в тёплых ватниках, заправленных в валенки, запрягал с раннего утра коня в сани, собираясь в город Котельниково по делу. С утра небо разъяснилось после снежной северюги, которая хуромелила с вечера до самого утра, а потом как замерла. На солнце снег играл, светился миллионами маленьких снежинок, и вид этот даже видавшего многое Петра Макарыча радовал, как ребёнка. Под валенками казака снег поскрипывал, как стекловата.
Утром до города Котельниково должен был трактор СТЗ гусеничный с лопатой пройти, дорогу прочистить. Поэтому, приставив руку ко лбу и вглядываясь вдаль, казак взглядом оценивал предстоящую дорогу.
Сани были хорошие, добротные, сделанные в мастерской на старинном немецком станке, привезённом из Германии ещё в Первую мировую войну. Макарыч не пожалел магарыча за сани местному хуторскому плотнику Ваське, приехавшему в хутор ещё до войны из Мордовии. Казаков высылали тогда на Урал в Пермский край, на Соловки, в Старокузнецк, а на их место привозили кого ни попадя: и с Вологодчины, и воронежских, да и те бедолаги не от хорошей жизни ехали.
Хутор Гуреев до войны стелился по высокому берегу реки Сал. На изгибе, ниже к реке, родник бил. Вода вкусная была, целебная. Река весной разливалась, далеко заливая своей талой весенней водой балки, овраги, подходя под курени, заливая подклеты, и это мешало казакам полноценно жить. После войны народ, почесав затылок, пришёл к выводу, что надо переселяться поодаль. Пришлось переносить свои нехитрые пожитки с куренями за метров пятьсот от берега, оставив на буграх лишь холмы и ямы от низов да ледников, от разорённых и перевезённых куреней и базов, и раскиданной битой керамики с рваным тряпьём.
Деревянную церковь Святого Николая Угодника в войну всю растянули на дрова. Вот так вот в конце XIX века всем хутором деньги собирали на строительство, а через пятьдесят лет всем хутором растянули. Недалеко на бугре, прямым укором кладбищенскими крестами напоминала хуторянам о предках, старом хуторе и белой красавице церкви, не пережившей лихих времён.
Петро Макарыч, прищурившись на солнце и размеренно запрягая своего коня, перебирал в голове воспоминания о некогда чудной и особенной жизни казачьего хутора, который когда-то в начале XIX века создал его предок Прохор Гуреев, приехав в эти калмыцкие степи на нарезанные паи из станицы Верхнекурмоярской.
Гуреевы — староверы, казаки-охотники — с охотой шли на любую войну и переселялись в бескрайние степи, в горы Северного Кавказа, на линии, где стояли, намертво охраняя рубежи государства русского. Вот только Гражданская война резанула по живому. Эх, да чего уж вспоминать!
Макарыч смахнул слезу, накатившуюся на глаза, перекрестился, глядя в ту сторону, где когда-то была церковь Николая Угодника, посмотрел на коня и, затягивая подпругу, махнул головой, как будто отгоняя свои невесёлые воспоминания. Лёгкой походкой направился к воротам и, сняв хомут с деревянного столба, оттянул загату, чтобы выехать со двора.
«Ну, пошёл, родненький! С Богом. Вернёмся, даст Бог, к вечеру», — пробасил Петро Макарыч, подстёгивая кнутом коня. Скрип саней, в которые был запряжён конь Ветерок, разносился по всей округе. Время летело незаметно, и через пару часов были на месте.
В Котельниково, прибыв на железнодорожный вокзал, старый казак забрал с поезда передачку из Москвы от брата своей супружницы Маруси Дмитриевны и рванул к Ивану Кирилловичу Зипунникову, земляку, тот последний раз прямо с душевной теплотой звал в гости. Оно-то и чего не заехать. Шмат сала, завёрнутый в газету, не тянул плечо, не жалко. В гости с пустыми руками не явишься.
Подъехав к добротному куреню на улице Горького, Пётр Макарович соскочил с саней и, привязав к забору коня, пошёл во двор.
Вся семья Ивана Кирилловича высыпала на порог, кто в чём. Кто в платок закутавшись, кто в полушубок, кто шалюшку накинул. Детей-то у Ивана четверо, а у них уже дети внуки Ивана. Петро Макарыч, не ожидавший такого приёма, чуть не прослезился. Детвора сразу же побежала за вёдрами поить и кормить Ветерка, а гость был приглашён в дом к столу, обед на столе как будто ждал гостя.
Казакам было о чём поговорить. Петро Макарыч сразу взгляд кинул на сундук казачий, привезённый с Первой мировой Иваном Кирилловичем. Добрый казак!
За разговорами не заметили, как время повернуло на вечер. Засобирался гость домой. А сказано-то ещё не всё, вспомнили не всех, да и бутылочку дымки вторую начали. Хорошо-то как! Вот и не заметили. Много воды утекло с тех пор. Один Иван Кириллович знал о Петре Макарыче то, что никто не должен был знать. Всё в жизни вроде бы и встало на место, но прошлое — оно висит, и никуда его не денешь, и ни с кем не поделишься.
По потёмкам казаку возвращаться не хотелось. Да и завьюжило потихоньку, вьюга подкручивала лёгкий снежок вверх.
Ветерок будто почуял ноздрями, что хозяин в настроении, и лёгкой рысью потащил за собой ездока. Дорога была уже на переметах, ветер кружил и бил в лицо идущий с неба снег, впереди не было видно ничего. Петро Макарыч пригрелся в тулупе и, слегка поначалу обеспокоенный погодой, но потом понадеявшийся на своего верного коня, угомонился и начал прихрапывать. А конь не спеша нёсся навстречу снегу.
Казачура как будто провалился в детство. Давно такие сны не снились. Батя с шашкой, в бурке, накинутой на чекмень, явился с Отечественной. Петро тут же надел на свою голову батину папаху, пахнущую потом и овчиной.
Отец Макар Акимович загреб руками малых, оставив шашку на лавке, и сказал Арине, жене своей: «Сбирай, мать, детей, в церкву пойдём». Детвора, захлёбываясь от смеха и восторга, помчалась за одеждой. Валенки, шапки, варежки — всё вертелось и кружилось. Гордость-то: батя приехал! Петро, постарше, всё пытался отцу угодить да понравиться. Скупая похвала и рука, лёгшая на плечо, давала уверенность и поддержку. «Так-то оно, сынок, всё верно». Жена Макара, красавица Арина, только и глядела, стоя возле печки, на эту суету. «Надышаться бы родненьким. Счастье-то какое: живой, не раненный».
Вся семья Гуреевых выкатила на улицу, за двор, и пошла к храму Николая Угодника. А там уже на пороге стоял, выглядывая вернувшихся казаков и своего сына Василия, герой Русско-японской войны Гуреев Иван Васильевич, дядька Макара Акимовича. Из грамотных — начётчик да учитель в школе, Закон Божий преподаёт. Отец и Пётр подхватили на руки малых да внесли в церкву, сразу перекрестившись на все иконы. Чуток припоздали, и чтобы не толкаться, встали у самой двери. Батюшка распелся, на алтаре стоя, детвора ему прислуживала, стоя с хоругвями.
И вдруг с неба полился чистый свет, и молитва наичистейшая: «О всесвятый Николае Угодниче, преизрядный Господень, тёплый наш заступниче и везде во скорбех скорый помошниче…»
И старец седовласый вышел на свет, и пошёл он вперёд через вьюгу, через снежные перемёты, и за этим светом несут архангелы сани Петра Макарыча, и льётся этот звук из множества голосов тоненьких…
Вдруг конь Ветерок остановился, с ним и сани, дёрнувшись, встали, немного завернувшись влево. Казак проснулся от толчка, увидел родные ворота, лампу керосиновую в окне, выдохнул. Вспомнил Петро Макарыч сон, перекрестился и подумал: «Не зря батя приснился покойный, Николай Угодник просто так не приходит. Уж действительно помог. В такую-то вьюгу вывел из бури снежной. И не дал с пути сбиться и замёрзнуть». Посмотрел взглядом в сторону, где стояла церковь Святого Николая Угодника, и перекрестился со словами прощения: «Прости ты нас, Николае Угодниче, непутёвых таких, что не сберегли мы твой храм». Знаю, что ты в этих местах давно поселился. Благодать-то какая!
|
